В опыте преподавания, представленном в данном тексте тем единственным случаем, о котором его автор может, хотя и неизменно ошибочно, что-то подробное написать, — в этом не всегда внятном, абсолютно парадоксальном и постоянно ускользающем опыте нередко встречается декларированная необходимость что-то объяснять. Сама по себе данная необходимость затруднений у преподавателя обычно не вызывает, ибо, как заметил однажды Лакан, “чтобы занять те минуты, в течение которых приходится выступать с позиции того, кто знает, знания всегда оказывается достаточно. Невиданное дело, чтобы человек, заняв место преподавателя, лишился вдруг дара речи”. Однако в качестве побочного эффекта такого рода необходимость обычно рождает попытки что-то сформулировать, зачастую приводящие к неожиданным выводам, а в наилучшем случае — к неожиданным вопросам аудитории, которые, в свою очередь, приводят к неожиданным выводам целый ряд людей.

Автору этого текста в данный период его жизни, а также в силу вышеозначенных особенностей преподавания, кажется небезынтересной проблема внешнего сходства в манере расстановки пунктуации на психоаналитической сессии и на сеансе гуманистического консультирования.

Означенное сходство появляется на арене, когда мы обращаем внимание на то, что добросовестный консультант гуманистического направления во время сеанса много молчит, много слушает и вообще демонстрирует недирективность как необходимое свойство собственного подхода. Сходство усугубляется, когда мы узнаём, что азы речевого взаимодействия в гуманистическом консультировании традиционно выглядят как обучение навыкам активного слушания, которые в основном заключаются в умении повторять, умении перефразировать сказанное и умении обобщать, подытоживать, возвращая говорящему основной смысл услышанного консультантом. Собственно говоря, консультант гуманистического направления может быть вполне успешен, если умеет применять исключительно эти три навыка; верно также и то, что их использование слушающим позволяет говорящему расставить знаки препинания в собственной речи, уловить взаимосвязи между разными её частями, услышать со стороны то, что при проговаривании внутри себя неизменно ускользает то от внимания, то от памяти, то от всего сразу.

В тот момент, когда студенты уясняют для себя, что психоаналитик и консультант-гуманист делают весьма похожие вещи, особенно актуальным становится разговор о различиях в том, что они делают, — и, разумеется, о различиях в результатах, к которым их действия приводят. Есть ли вообще в гуманистическом консультировании место для бессознательного? Каким образом интерпретация психоаналитика создаёт, или расширяет, или изменяет это место? И, кстати, да: что интерпретация психоаналитика с ним делает? Что скрывается за той речью, которая отражается от зеркала перефразирования на сеансе гуманистического консультирования? А что происходит с речью, которая встречает ответ из кресла психоаналитика?

Несмотря на то, что все эти — и многие другие — вопросы, равно как и размышления над ними, неизменно доставляют немалое беспокойство и немалое удовольствие автору этих строк, более или менее внятной представляется на данный момент только одна мысль, а именно идея о том, что различия в расстановке пунктуации такого рода связаны с тем, что пунктуация расставляется в разных регистрах.

Аналитик расставляет знаки препинания в речи своего пациента, и уже одно это намекает на то, что пространство, в котором это происходит, — пространство символическое. Однако самого по себе наличия речи в процессе работы явно недостаточно, чтобы утверждать, что происходящее имеет какое-то отношение к соответствующему регистру. Бихевиористы, как известно, тоже умеют поддерживать беседу со своими клиентами, однако же этот факт не делает их психоаналитиками, а регистр их практики — символическим. Как представляется автору, и бихевиористы, и куда более успешные в попытках продемонстрировать внимание к словам своих клиентов гуманистические психологи затрудняются преодолеть грань между отражением воображаемого и возвратом символического.

Нет более подозрительной, двусмысленной и невнятной связи, чем связь между означающим и означаемым, и именно это прекрасный факт даёт бессознательному возможность существовать в нашей речи, где мы постоянно притворяемся, будто говорим о простых, недвусмысленных и понятных всякому представителю рода человеческого вещах. Игра означающих, переплетающихся друг с другом, порождает новые, неожиданные смыслы. Причём, похоже, такого рода игра существует не только в естественных языках, но и, к примеру, в языке математическом, где, как известно, выведение следствия из теоремы вполне способно внезапно привести к описанию нового закона физики или химии, объективно существовавшего до тех пор в природе, но не имевшего символического выражения. Практика, которая призывает нас к участию в этой игре, неизменно приводит к тому, что новые смыслы начинают появляться, и, будучи освоены их носителем, зачастую приводят к весьма радикальным изменениям в его жизненной истории.

В гуманистическом же консультировании практика работы с речью, в конечном итоге, сводится к установлению взаимосвязей между означающим и означаемым — а поскольку связь такого рода, по всей видимости, всё-таки относится к регистру воображаемого, то за рамки этого регистра консультант не выходит. Вспоминается анекдот про гуманистического психотерапевта и склонного к суициду клиента, который заканчивается задумчивым “бац!” терапевта, выглядывающего из окна своего кабинета на семнадцатом этаже. Слова клиента, повторение, перефразирование и обобщение существуют на одном и том же логическом уровне; практически не встречается попыток шагнуть за его пределы. Если у клиента проблемы с начальником, коллегами и внутренним аудитором компании, это означает, что у него проблемы на работе. В этом месте обычно ставится логическая запятая, и цикл “обсуждение проблем на работе” воспроизводится в неизменном виде несколько раз до тех пор, пока клиенту, видимо, не становится неудобно связывать свой симптом со столь часто обсуждаемой на консультациях темой, после чего проблемы на работе заканчиваются.

Интересно, что при наблюдении за попытками консультировать других людей у начинающих, ещё не заклеймённых печатью технических навыков специалистов можно заметить их попытки вернуть человеку его речь так, чтобы что-то действительно изменилось, попытки зайти с другого конца. Однако, как правило, даже если попытка оказывается вполне удачной, консультант остаётся в полной растерянности по поводу того, что на этом самом другом конце обнаружилось, и растерянность эта обнаруживает мало сходства с пресловутым благословенным невежеством психоаналитика, о котором пишет Лакан.

Для автора данного текста по-прежнему не вполне ясно, какой знак можно было бы поставить между гуманистической и психоаналитической пунктуационной манерой. Следуя методу исключения и отсекая, к примеру, все знаки, имеющие отношение к тождеству, к однозначному ответу определённо не прийти. Но, с другой стороны, автор питает некоторую надежду на то, что (а) этот вопрос не является риторическим, такой знак всё-таки существует и, возможно, даже не является сочетанием знаков “равно” и “минус”, и (б) читатель, добравшийся до конца подобного текста, не горит желанием получить однозначный ответ даже на такой частный вопрос. Во всяком случае, автор такого желания определённо не испытывает, в отличие от желания продолжать задаваться вопросами.

Следует вопрос из зала:

— Скажите, а этот друг... он сволочь, потому что его друг из примера завидует его уму и красоте?
— Да нет... объективно сволочь. Я же вам предлагаю представить себе такую ситуацию — разве вы станете завидовать чужому уму или красоте?
— Нет, не стану... но у меня нет друзей-сволочей! Я затрудняюсь!

Счастливые люди эти студенты. Полное сглаживание всех диссонансов, связанных с дружбой. Надо будет в следующий раз на аналогичной лекции употребить не слово «друг», а слово «знакомый».

Утром нового дня, когда Земля готовится совершить ещё один бессмысленный оборот вокруг Солнца, я говорю себе, что я — это я, а ты — это ты. Если сегодня мы встретимся — это прекрасно, а если нет — этому нечем помочь. Но потом настанет новый день, и Земля снова будет вертеться, и мы будем биться о стены, которых нет, — и, может быть, однажды эти стены останутся позади, и тогда я действительно встречу тебя, а ты — меня.

— А вот если вы действительно хотите точно узнать, что происходит, вам может помочь биорезонансная диагностика. Вот смотрите, я вам сейчас нарисую (рисует нечто похожее на яйцо). Вот это — физическое тело! А это — его ментальная, информационная оболочка, понимаете? И вот здесь — в любом месте! — может быть прореха. Сейчас наука поворачивается лицом к новым, перспективным диагностическим методам! Ведь человек состоит не только из тела, мы все это знаем...

Тут мне становится нехорошо. Доктор, говорю я, не надо. Пожалуйста. Я кандидат психологических наук, НЕ НАДО!!! Не надо так не надо, легко соглашается доктор и как ни в чём ни бывало приступает к дальнейшему обсуждению традиционного устаревшего лечения. И тут меня угораздило спросить, является ли гормональная терапия заместительной или она восстанавливает секрецию желез.

— Чтобы восстановить работу железы, — проникновенно объясняет мне доктор, — традиционная медицина не годится совсем, она вся — заместительная. Тут больше подходят другие методы. Пойти, к примеру, в церковь покаяться. Как вообще появляются болячки? Вот! — говорит она и рисует вторую картинку. — Вот это (похоже на мячики для пинг-понга) — информация, которую мы получаем за день, а вот это (Саша, прости!!!) ПОДСОЗНАНИЕ. Информация накапливается, и если не освободиться от неё вечером — например, молитва помогает, или СЕКС ХОРОШИЙ (каковы переходы, думаю я!), то оно всё накапливается в ПОДСОЗНАНИИ и начинает оттуда влиять на организм. Раз — и скачок сахара в крови! Раз — и онкология какая-нибудь! (рисует) Понимаете?

Да, доктор, поспешно говорю я. Конечно, понимаю! У нас, у психологов, есть похожие концепции (при этом я, разумеется, не упоминаю, что эти концепции у нас есть в описании клинических случаев паранойяльного бреда).

— А психотерапия эта ваша, — вдохновенно продолжает доктор, — не работает толком. Чего я только не пробовала! И ребёфинг, и всякие другие методики... только вот (с сожалением) до сайентологов не дошла. Не-не! Только храм! Покаяние! И пост, да.

И правильно, подхватываю я, сайентологи деньги отнимают и в секту берут! А пост — дело очень хорошее, и храм тоже!

Да при чём тут деньги, ностальгически вздыхает доктор, и я понимаю — правда, ни при чём. Уже ни при чём... Но я, бодро продолжает доктор, надеюсь, что мы с вами найдём общий язык! Ведь очень важно, чтобы пациент и доктор двигались в одном направлении! Иначе ничего не выйдет...

Обидно очень, доктор-то хорошая, квалифицированный медик, опыт явно огромный, подготовка отличная, рука лёгкая. Но с таким расстройством, которое мы тут наблюдаем, я у неё, пожалуй, лечиться всё-таки не рискну. Мне моё психическое здоровье всё ещё слишком дорого, чтобы с ней в одном направлении идти. Вакансия хорошего гинеколога для подготовки к рождению детишек снова объявляется открытой.

Вы бы знали, друзья мои, КАК меня всё это ЗАДОЛБАЛО. Мне этого вот их слушать, терпеть, вдохновлять, забывать, не требовать и не ждать — в консультировании с избытком хватает. Гроб и белые тапочки. Не-на-ви-жу. Уроды. Надо было, ей-Богу, идти в программеры — у тех хотя бы никаких иллюзий по поводу отношений нет, а ещё в их окружении полно хороших молчаливых людей, которым нравятся железяки, а не другие люди.

Всем большое спасибо, пятиминутка ненависти окончена. Пойду займусь спортом, эндорфинов в мозги поднакачаю.

P.S. Любого, кто заикнётся насчёт «ты чё, ты ж психолог» и «ну конечно, ты ж психолог», ждут лучи поноса.

— Мадам, я с Вами абсолютно согласна, психоанализ совершенно аморален, сексуален, маргинален по сути своей и приводит, помимо всего прочего, к развитию несомненно вредной способности думать. Но где ещё Вы найдёте такую дисциплину, в процессе изучения которой Ваш ребёнок абсолютно незаметно для себя освоит всю сокровищницу мировой культуры, начиная от древних египтян и Софокла и заканчивая современными андерграундными художниками?.. А он освоит, это я Вам гарантирую... в противном случае не освоит он и теории психоанализа.

А она мне секунд через пять-десять скажет в трубку, неуверенно так:

— Простите, от древних египтян и кого, Вы сказали?..

© Джером Д. Сэлинджер, «Над пропастью во ржи»