ОБО МНЕ: «Большинство людей рождается в таком месте, которое им совершенно не подходит…» (а я-то думаю, отчего мои проблемы!..)

О ЖИЗНИ: «Люди – не то, чем они кажутся.» (о, мой Бог, как же это актуально сейчас!)

О ЛЮБВИ: «Мне предстояло умереть в схватке, а это куда веселее, чем самоубийство.» (правильно, даёшь гетероагрессию вместо ауто!)

О БУДУЩЕМ: «Хороший гость всегда приходит ненадолго.» (неужели я стала настолько самодостаточна?..)

О ДРУЗЬЯХ: «Он сказал мне, что никогда не чувствовал себя столь свободным, как в те дни, когда понял, что может жить, даже когда единственный смысл его существования утрачен безвозвратно, – просто жить, несмотря ни на что, без цели, без обещания награды в конце испытаний.» (дружба без смысла, без цели, без обещания награды в конце испытаний — то, что надо)

О ВРАГАХ: «Настоящее знание навсегда лишает человека уверенности в чем бы то ни было.» (что верно, то верно; от любопытства кошка умерла)

ПРО ОТНОШЕНИЯ: «Это ужасно – иметь большую семью!» (ой!)

Случайные цитаты для этой игры неизменно берутся отсюда.

Открытием прошлого года стало не только то, что я, оказывается, женщина. Открытием прошлого года стало ещё и то, что женщины — очень практичные создания, а рыцарство и благородство суть феномены маскулинной субкультуры в чистом виде. Благородная женщина — это оксюморон, придуманный юными романтичными девственниками (или, если вам это кажется более правдоподобным, коварными пидорасами, но, в общем, мужчинами). На благородную женщину можно молиться или равняться, но быть ею невозможно.

Мама в детстве учила меня тому, что все женщины стервы, однако она забыла упомянуть, что (а) её дочь тоже женщина, а далее следует простой логический вывод; (б) с этими стервами можно отлично проводить время! Две женщины, не страдающие хернёй мужским благородством в тяжёлой форме, всегда могут друг с другом договориться. Теперь я это знаю. Мир играет новыми неожиданными красками, когда пробуешь быть ещё кем-то, окромя рыцаря в сияющих доспехах.

1. Если я вдруг заметила, что кто-то меня забыл и не общается со мной, обычно это означает, что не так давно этот человек раз десять пытался выйти со мной на связь и пообщаться, я же была холодна, как айсберг в океане, игнорировала приглашения на кофе и вообще не проявляла никакой инициативы.
2. Если я вдруг заметила, что у меня кого-то отобрали — то есть кто-то другой или что-то другое заняло то место, которое прежде в жизни дорогого для меня человека занимала я — обычно это означает, что я сама радостно привела этого другого и чуть ли не силком заставила дорогого для меня человека обратить на этого кого-то своё драгоценное внимание, после чего демонстративно покинула своё место в жизни дорогого для меня человека, мучительно страдая при этом на весь земной шарик.

Излишне, наверно, говорить, что оба перечисленных действия в момент их совершения абсолютно для меня не заметны. Благоприобретённый в прошлом году навык отслеживать эти две закономерности исключительно быстро купирует любую попытку пострадать о том, что «обо мне все забыли» и «мир полон сук, а я доверчивая овца, овца, овца». Страдания немедленно заменяются гомерическим хохотом, и я прихожу в превосходное настроение. У моего бессознательного, как ни крути, отменное чувство юмора...

«Женщина, поверьте мне, обращается в бегство по-настоящему лишь тогда, когда действительно чувствует себя объектом сфокусированного на ней желания». © JL

Мне в этом году подарков, в обычном значении этого слова, не хочется делать совсем. И не потому, что денег нет (денег-то как раз внезапно более чем достаточно). И даже не потому, что нет времени на поиски, хотя со временем сейчас гораздо хуже, чем с деньгами. Просто не складывается. Подарок — это что-то от сердца, а у меня сейчас от сердца к любимым людям идут всякие другие штуки, не подарочного формата.

Я бы, например, хотела сказать некоторым своим друзьям, как сильно они мне дороги, какие тёплые чувства я испытываю к ним и как много они сделали для меня в этом году. Я даже пыталась написать благодарственный пост с именными обращениями. Но все слова кажутся мне какими-то неправильными и не выражающими того, что я хочу сказать. Болезненная демонстративность потихоньку меня отпускает, кричать на весь мир про сокровенное больше не хочется (только о том, что оно у меня имеется, это сокровенное, ага). Остаётся надеяться, что они сами догадаются, чего я хотела им сказать. (Да, если что, я в курсе, что люди не телепаты. Но эти умные, они просекут).

Хотелось бы мне, в свою очередь, получить что-нибудь в подарок, я не очень понимаю. Мне по-прежнему нравятся некоторые немногочисленные вещи, и мне приятно думать, что они могут стать моими, но все эти вещи как будто перестали быть связаны с людьми и моими чувствами к ним. Я помню, как этим летом переживала и мучилась, пытаясь сформулировать свои чувства по поводу подарков на мой день рождения и при этом никого не обидеть (не получилось, конечно). В последние пару месяцев те летние переживания кажутся мне очень далёкими и непохожими на то, что я чувствую теперь. Тогда мне было очень одиноко и страшно потерять тех, кого я, как мне казалось, «приобрела», и мне очень хотелось требовать от людей чего-то конкретного, обвинять и оправдываться. А сейчас нет. Мне просто тепло, уютно и интересно с самой собой; я с любопытством разглядываю то, что приходит на границу моего мира, и пытаюсь тем или иным способом определить своё отношение к этому, позитивное, негативное или равнодушное. Почему-то теперь больше не обязательно, как раньше, доносить это отношение до конкретных людей, отчаянно пытаться что-то объяснить, отрегулировать, вернуть, разрешить, запретить. Думаю, с любым подарком в таком состоянии будет та же история: любопытство, прикосновение, отношение, решение. Моё собственное, внутри меня. Очень интересно.

А сегодня, десять лет спустя после нашего знакомства, я делала мастер-класс про дискурс-анализ текстов в свете концепции цикла контакта на гештальт-конференции. Меня не было в тусовке лет шесть или семь, практически с момента получения сертификата. Я была увлечена другими вещами: преподавала, практиковала, выходила замуж, защищала диссер, обретала настоящих друзей, надеялась и отчаивалась, училась, росла, получала и закрепляла опыт. В прошлом году я впервые почувствовала, что настало время возвращаться. В этом году, сегодня, я делала свой мастер-класс: в хлам простуженная, улыбающаяся и исключительно довольная любимой темой текстов и смыслов, о которой собираюсь говорить.

Она пришла посмотреть на мою работу. Неожиданно и без спроса, как всегда. Это как погода на улице: солнце светит, дождь идёт, ветер дует, а она приходит. И вот тогда я поняла, что, кажется, мой апгрейд стал ещё круче. Потому что впервые за все эти десять лет я совершенно отчётливо почувствовала искренний интерес к тому, что и как она говорит. Почувствовала свою собственную, личную вовлечённость в разговор с ней, почувствовала установление контакта, общее поле рассуждений, огромную разницу и некоторое сходство между нами, работу понимания, обогащение опыта. Это чувство принесло мне много вдохновения и какую-то странную, тёплую удовлетворённость от того, что произошло. И я — впервые за все эти годы — испытываю искреннюю благодарность к ней за то, что она пришла туда, где есть я.

Кажется, к этому моменту я приобрела нечто действительно важное: умение по собственному желанию вступать в контакт с людьми, которые на меня очень непохожи, которые могут вести себя странно и иногда делать то, что мне не нравится. Мой интерес и моё внимание перестали уступать своё место страху, и страх исчез. Я чувствую себя спокойно, уверенно и двигаюсь вперёд, туда, куда хочу двигаться. Я могу увидеть самых разных людей, услышать то, о чём они говорят, и попытаться понять, что они имеют в виду. Мои страхи, моя тревога, моя беспомощность, мои старые нарциссические травмы больше не заслоняют этих людей от меня.

И знаете, что я хочу вам сказать, друзья мои? Люди, когда ты к ним готов, — это очень здорово.

В опыте преподавания, представленном в данном тексте тем единственным случаем, о котором его автор может, хотя и неизменно ошибочно, что-то подробное написать, — в этом не всегда внятном, абсолютно парадоксальном и постоянно ускользающем опыте нередко встречается декларированная необходимость что-то объяснять. Сама по себе данная необходимость затруднений у преподавателя обычно не вызывает, ибо, как заметил однажды Лакан, “чтобы занять те минуты, в течение которых приходится выступать с позиции того, кто знает, знания всегда оказывается достаточно. Невиданное дело, чтобы человек, заняв место преподавателя, лишился вдруг дара речи”. Однако в качестве побочного эффекта такого рода необходимость обычно рождает попытки что-то сформулировать, зачастую приводящие к неожиданным выводам, а в наилучшем случае — к неожиданным вопросам аудитории, которые, в свою очередь, приводят к неожиданным выводам целый ряд людей.

Автору этого текста в данный период его жизни, а также в силу вышеозначенных особенностей преподавания, кажется небезынтересной проблема внешнего сходства в манере расстановки пунктуации на психоаналитической сессии и на сеансе гуманистического консультирования.

Означенное сходство появляется на арене, когда мы обращаем внимание на то, что добросовестный консультант гуманистического направления во время сеанса много молчит, много слушает и вообще демонстрирует недирективность как необходимое свойство собственного подхода. Сходство усугубляется, когда мы узнаём, что азы речевого взаимодействия в гуманистическом консультировании традиционно выглядят как обучение навыкам активного слушания, которые в основном заключаются в умении повторять, умении перефразировать сказанное и умении обобщать, подытоживать, возвращая говорящему основной смысл услышанного консультантом. Собственно говоря, консультант гуманистического направления может быть вполне успешен, если умеет применять исключительно эти три навыка; верно также и то, что их использование слушающим позволяет говорящему расставить знаки препинания в собственной речи, уловить взаимосвязи между разными её частями, услышать со стороны то, что при проговаривании внутри себя неизменно ускользает то от внимания, то от памяти, то от всего сразу.

В тот момент, когда студенты уясняют для себя, что психоаналитик и консультант-гуманист делают весьма похожие вещи, особенно актуальным становится разговор о различиях в том, что они делают, — и, разумеется, о различиях в результатах, к которым их действия приводят. Есть ли вообще в гуманистическом консультировании место для бессознательного? Каким образом интерпретация психоаналитика создаёт, или расширяет, или изменяет это место? И, кстати, да: что интерпретация психоаналитика с ним делает? Что скрывается за той речью, которая отражается от зеркала перефразирования на сеансе гуманистического консультирования? А что происходит с речью, которая встречает ответ из кресла психоаналитика?

Несмотря на то, что все эти — и многие другие — вопросы, равно как и размышления над ними, неизменно доставляют немалое беспокойство и немалое удовольствие автору этих строк, более или менее внятной представляется на данный момент только одна мысль, а именно идея о том, что различия в расстановке пунктуации такого рода связаны с тем, что пунктуация расставляется в разных регистрах.

Аналитик расставляет знаки препинания в речи своего пациента, и уже одно это намекает на то, что пространство, в котором это происходит, — пространство символическое. Однако самого по себе наличия речи в процессе работы явно недостаточно, чтобы утверждать, что происходящее имеет какое-то отношение к соответствующему регистру. Бихевиористы, как известно, тоже умеют поддерживать беседу со своими клиентами, однако же этот факт не делает их психоаналитиками, а регистр их практики — символическим. Как представляется автору, и бихевиористы, и куда более успешные в попытках продемонстрировать внимание к словам своих клиентов гуманистические психологи затрудняются преодолеть грань между отражением воображаемого и возвратом символического.

Нет более подозрительной, двусмысленной и невнятной связи, чем связь между означающим и означаемым, и именно это прекрасный факт даёт бессознательному возможность существовать в нашей речи, где мы постоянно притворяемся, будто говорим о простых, недвусмысленных и понятных всякому представителю рода человеческого вещах. Игра означающих, переплетающихся друг с другом, порождает новые, неожиданные смыслы. Причём, похоже, такого рода игра существует не только в естественных языках, но и, к примеру, в языке математическом, где, как известно, выведение следствия из теоремы вполне способно внезапно привести к описанию нового закона физики или химии, объективно существовавшего до тех пор в природе, но не имевшего символического выражения. Практика, которая призывает нас к участию в этой игре, неизменно приводит к тому, что новые смыслы начинают появляться, и, будучи освоены их носителем, зачастую приводят к весьма радикальным изменениям в его жизненной истории.

В гуманистическом же консультировании практика работы с речью, в конечном итоге, сводится к установлению взаимосвязей между означающим и означаемым — а поскольку связь такого рода, по всей видимости, всё-таки относится к регистру воображаемого, то за рамки этого регистра консультант не выходит. Вспоминается анекдот про гуманистического психотерапевта и склонного к суициду клиента, который заканчивается задумчивым “бац!” терапевта, выглядывающего из окна своего кабинета на семнадцатом этаже. Слова клиента, повторение, перефразирование и обобщение существуют на одном и том же логическом уровне; практически не встречается попыток шагнуть за его пределы. Если у клиента проблемы с начальником, коллегами и внутренним аудитором компании, это означает, что у него проблемы на работе. В этом месте обычно ставится логическая запятая, и цикл “обсуждение проблем на работе” воспроизводится в неизменном виде несколько раз до тех пор, пока клиенту, видимо, не становится неудобно связывать свой симптом со столь часто обсуждаемой на консультациях темой, после чего проблемы на работе заканчиваются.

Интересно, что при наблюдении за попытками консультировать других людей у начинающих, ещё не заклеймённых печатью технических навыков специалистов можно заметить их попытки вернуть человеку его речь так, чтобы что-то действительно изменилось, попытки зайти с другого конца. Однако, как правило, даже если попытка оказывается вполне удачной, консультант остаётся в полной растерянности по поводу того, что на этом самом другом конце обнаружилось, и растерянность эта обнаруживает мало сходства с пресловутым благословенным невежеством психоаналитика, о котором пишет Лакан.

Для автора данного текста по-прежнему не вполне ясно, какой знак можно было бы поставить между гуманистической и психоаналитической пунктуационной манерой. Следуя методу исключения и отсекая, к примеру, все знаки, имеющие отношение к тождеству, к однозначному ответу определённо не прийти. Но, с другой стороны, автор питает некоторую надежду на то, что (а) этот вопрос не является риторическим, такой знак всё-таки существует и, возможно, даже не является сочетанием знаков “равно” и “минус”, и (б) читатель, добравшийся до конца подобного текста, не горит желанием получить однозначный ответ даже на такой частный вопрос. Во всяком случае, автор такого желания определённо не испытывает, в отличие от желания продолжать задаваться вопросами.

Постоянно принимать участие в жизни другого человека (даже без особого альтруизма), делать это по-настоящему, без притворства, всё время будучи включённым, помня о мелочах, заботясь, любя-по-Фромму и всё такое, — это очень, очень сложно, тяжело и местами вообще-то неприятно. Я, конечно, большой любитель бессмысленных и беспощадных подвигов, но стала серьёзно задумываться над тем, чтобы ограничить их количество в своей небесконечной жизни. Tempora mutantur. Есть время приручать и время приручаться, а ещё есть время для того, чтобы быть.

Я признательна своим друзьям, близким, коллегам, случайным знакомым и вообще людям за то, что у каждого из них есть своя жизнь, к которой я не имею никакого отношения. Это замечательно. Пойду баобабы повыщипываю.

Сейчас я в очень хорошей душевной форме. Будь гештальтистом! Найди свою хорошую форму!

А каким образом вы определяете, насколько хороши ваши дела? Если определяете, конечно?